Левый угол

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

 

Собрания партийцев и свах бабуль

Придя на заседании комиссии, Иван Иванович, доцент кафедры марксистско-ленинской философии, парторг факультета машиностроения — невысокий сухопарый мужчина преклонных лет с жидкими остатками совершенно седых волос и колючим инквизиторским взглядом, сел по своему обыкновению, на свободный стул на дальнем, правом от председательствующего углу огромного т-образного стола.

В институте прекрасно знали, что левое угловое — любимое место Ивана Ивано­вича и никогда не занимали его. Но им и в голову не приходило, что столь явное пристрастие парторга к подобной точке периметра любого стола определялось не старческой прихотью, а рядом важных и обоснован­ных обстоятельств.

Во-первых, как здравомыслящий атеист, неистовый борец с религиоз­ным дурманом, он считал необходимым откровенно подчеркивать свое гор­дое презрение к невесть как дошедшим до столь светлого настоящего тем­ным предрассудкам прошлого, которые, как известно, наложили свою невежественную лапу и на совершенно невинное угловое место.

Во-вторых, неизменно избирал это место Иван Иванович потому, что, сидя вдали от начальства, он недвусмысленно показывал свою всем известную независимость, лишний раз давал понять, что он — не лизоблюд и в своих поступках руководствуется только совестью. В тоже время сидеть здесь было удобно. Не надо вертеть головой в разные стороны — всё перед тобой, ничто не укроется от твоего зоркого взора, всё видно, слышно: кто, что сказал, как реагирует на происходящее… Почему левый угол, а не правый? Левый (от двери) говорил о его месте, как коммуниста, в общемировом политическом спектре, но в тоже время он сидел по правую руку от начальника…

Теперь, что касается, неизжитых даже при развитом социализме пережитков прошлого. Предрассудок, связанный с сидением на уг­лу стола — «никогда не женишься» — имел к Ивану Ивановичу самое непосредственное отношение. Иван Иванович был давно и, похоже, безнадежно вдов. Его коллега и верная подруга, подарившая ему мальчика и девочку, единственная женщи­на, которую он знал, как мужчина, вернувшись вместе с ним с фронта, принесла оттуда привычку много курить, пить неразбавленный спирт, употреблять к месту крепкое ядреное словцо, вгонявшее в краску моло­дых учёных, непривычных к звучанию подобной лексики из женских преподавательских уст, заболела вскоре раком легким и немного пому­чавшись, быстро отошла в мир иной. Было это давно, почти 20 лет назад, вско­ре после разоблачения культа личности Сталина, которому она истово поклонялась. Грубое бесцеремонное деобожествление почившего кумира она приняла близко к сердцу и в штыки, считая его результатом недоразоблаченных жидо-масонских происков. И впервые в жизни позволила себе не согласиться с официальной — на данный момент — точкой зрения партии, в членство которой она отдалась ещё в ранней молодости и со всей девичьей пыл­костью. (Такой жестокий разлад с любимой, несомненно ускорил развитие болезни и значительно сократил срок жизни покойной.)

Иван Ивано­вич мужественно перенёс невосполнимую утрату и вначале даже и не помышлял о возможности новой женитьбы: «В мои-то годы? Зачем? Только людей насмешишь». Однако, чуть поз­же оставленный едва подросшими детьми в своей просторной светлой квартире (а дочь ещё при жизни матери проявила себя, следует отме­тить, отменной хозяйкой), не старый ещё и абсолютно здоровый вдовец столкнулся с досадной про­зой быта, пока ещё непреодолённой на первом этапе строительства коммунизма — этапе развитого социализма: с необходимостью готовить пищу, стирать, гладить, убирать квартиру, выносить мусор и т.д. То есть с тем, что в условиях презираемого философом загнивающего капитализма (как впрочем, и фео­дализма, и рабовладения) люди его положения просто не замечают: всё эти, да и многие другие мелочи за них незаметно делают жестоко эксплуатируемые ими служанки.

И Иван Иванович быстро пришёл к совершенно обоснованному единственно правильному заключению и незамедлительно внёс необходимые коррек­тивы в планируемую линию своей дальнейшей личной жизни: «Ничто не препятствует мне жениться повторно. Даже пресловутый бог (именно «бог», а не дай бог — «Бог») — и тот не возбраняет правоверным христианам по смерти супруга заводить себе нового. А коммунист — тот даже обязан не быть рабом прошлого, не раскисать, не предаваться унынию. А главное, не уклоняться несознательно от первейшей гражданской обязан­ности по созданию и всяческому укреплению первоячейки социалистического общества — семьи!»

Принятое убеждённым марксистом единственно верное решение тут же упало в благодатную почву, ибо, как нельзя лучше отвечало пожеланиям и тайным чаяниям соответствующей части соседей. Как известно, всез­нающие старушки — каждая в душе сводня, желающая всех переженить. И оби­тательницы и завсегдатаи лавочек двора Ивана Ивановича не составляли исключения. Робели они перед ним сильно, прямо-таки несказанно — зато очень уважали как завидного жениха: богатого и учёного, да ещё и с 3-х комнатной «сталинской» квартирой престижного дома, выходящего фасадом на одну из центральных улиц. И едва успев проводить в последний путь практически незнакомую им покойницу (Иван Иванович, уступив дав­лению детей и окружающих, очень скромно и как-то не по-людски — мертвенно сухо и формально — но всё-таки устроил дикий языческий обряд — по­минки), сразу, что называется, по­ложили на Ивана Ивановича глаз: взяли его на примету, пока ещё бес­цельно прикидывая, какая бы «невеста» ему подошла.

И когда Иван Иванович, никогда дотоле не нисходивший до мещанско-лавочного мирка бабулек, одним прекрасным майским вечерком вдруг оста­новился и под писк стрижей, стремительно бороздящих медленно тускнею­щее безоблачное небо, впервые за всё долгое время проживания во дворе не ограничился стандартным и безжизненным пожеланием здравствовать, но таким же ровным су­хо-строгим голосом перемолвился с соседками ещё несколькими фразами — явно ничего для него незначащими, но много труда ему стоящими, — все кумушки сразу насторожились и навострили ушки. Весть о столь многоз­начительном необычном поведении Ивана Ивановича сразу и надолго стала новостью №1 во дворе и всём околотке, а учитывая многочисленные родствен­ные, дружественные, магазинные, базарные и иные связи бабуль, — и далеко за его пределами. [Необходимо, подчеркнуть, что в те не такие и ­далекие, но уже почти мифические времена советские женщины и, в пер­вую очередь, конечно же, пенсионерки не объедались, подобно нынешним, до несварения же­лудка тягучей и безвкусной видео-жвачкой бесконеч­ных мыльных опер, толстым слоем намазываемых на экраны «демократических независимых» телевизоров. Последних, исключая единичные экземпляры в столице, у народа вов­се не было. А потому обывательская жизнь протекала гораздо живее, дружнее, соборнее: в обществе себе подобных, во дворах и квартирах, а не в одиночестве и взаперти у без­душного экрана. И основным её нервом, центром всеобщего интереса были не высосанные из пальца до тошноты неутомимой и непритязательной фан­тазией ремесленников от пера семейные «драмы» заморских богачей и бесконечные саги о жизни героев нашего телевизионного времени — бандитов и ментов (ныне «пентов»), а реальные перипетии людей живущих рядом, по соседству. События пусть и не всегда столь броские, не такие замысловато вычурные, как в кино, но зато настоящие, живые: свидетелями и непосредственными участниками ко­торых были сами дворовые зрители.]

Как бы свысока не относился Иван Иванович ко всем этим полуграмот­ным старушкам, исправно полирующим своими расплывшимися или высохши­ми «одними местами» древо лавочек, но срочно собранный бабулькин арео­паг, лишь мгновение посовещавшись, тотчас единодушно («против и воздер­жавшихся — нет») вынес вердикт: за столь крутым изломом линии дворового поведения Ивана Ивановича кроется ничто иное, как затаенное желание жениться. Найти невесту — да не какую-нибудь, там, ледащую да завалящую, а по уве­рениям всех, наилучшую: и «красавицу, каких ещё свет не видывал» (по его годам, разумеется), и хозяй­ку отменную и характером — «суще ангельским» — порывалась едва ли не каж­дая. Но вот беда: как знать, какой «товар» предпочитал бы видеть «ку­пец»? Вдову, разведёнку или старую деву? Моложе его заметно, немного или ровесницу? Блондинку, брюнетку, шатенку или — чем чёрт не шутит? — рыжую? Тощую, в меру упитанную или, скажем так (ибо не только на вкус и цвет товарищей нет) пышноте­лую, что тебе пуховая перина? Ростом ниже, такого же, или, учитывая небольшой росточек самого Ива­на Ивановича и часто наблюдаемое у мужчин таких скромных габаритов пристрастие к бабищам, — некого «гренадера» в юбке?.. Да мало ли какие бывают женщины, и что более всего нравится, привлекает в них этим мужчинам, столь часто совершенно непонятных женскому полу в выборе своих жён?!

Сам же Иван Иванович никаких проясняющих ситуацию намеков не де­лал, а задавать даже наводящие вопросы ни у кого из бабуль духа не хватало. Иные просто были не в силах преодолеть внушаемую женихом почти религиозную робость. Другие примешивали к последней инстинктивные доводы разума. Своим не раз в жизни обжегшимся бабьим нутром они предчувствовали, что если и спросишь что-нибудь в таком роде, то ничем в ответ, кроме уничтожающе­го высокомерного взгляда и учёной проповеди-отповеди такой знатный жених не одарит.

В итоге, в вопросе о необходимости предоставить Ивану Ивановичу кандидатуру на одобрение царило полное похвальное — и отнюдь не показ­ное, как на официальных собраниях — единодушие. Следующей же аспект возникшей проблемы: внешние ха­рактеристики возможной невесты (внутренние, — «окромя» количества «классов чи инсти­тутов» — дворорощенные свахи дружно игнорировали) вызвал столь сильные разногласия, что всерьез и надолго поссорил большинство добровольных и бескорыстных помощников чужому счастью, разбил их ряды на множество непримиримых партий.

Их аполитический спектр выглядел следующим образом. Первисты (т.е. бабули, составившие, условно говоря, первую партию), задыхаясь от ас­тмы, безуспешно пытались втолковать в бестолковые склерозные головы оппоненток, что «ясно, как Божий день» невеста должна по всём похо­дить на покойную жену Ивана Ивановича, быть как бы её заменой или вос­кресшим продолжением: старше на два года, одного роста, «средне-тощей, плоскогрудой», начинающей седеть и подкрашиваться, с «прокуренными пальцами и желтыми зубами, чересчур большими для её роста ступнями и маленькой бородавкой за правым ухом». (Такая вплоть до мельчайших подробностей точность воспроизведения облика покойницы, объяснялась тем, что своё время бабули перемыва­ли косточки былой соседке регулярно и с особой придирчивостью, подогретой плохо скрытой завистью к образованной богачке и неприязнью к чересчур уверённой в себе женщине, пренебрегавшей их компанией, и открыто к тому же курящей.)

Втористы, поражаясь черствости и бессердечию первистов, до колик в больном сердце старались довести до всех настолько очевидную истину, что о ней и говорить бы не стоило, будь вокруг не вконец выжившие из ума дурёхи, если не сказать больше: заменить покойницу никто не смо­жет, а живое напоминание о безвременно ушедшей любимой жене будет, как могильный червь точить скорбящую ранимую душу вдовца. К тому же мужиков, этих кобелей, всегда — какая бы ни была жена писанная и распрекрасная красавица — всегда тянет полакомиться с чужого огорода. А Иван Иванович, хоть и учёный, но всё же — мужчина, а значит — болен тем же: отведал одну ягодку, захочет другую.

Третьисты, высокомерным поджатием губ наглядно демонстрируя всю недо­сягаемую величину своей премудрости, величаво вносили существенную — и далеко не процедурную поправку: «С одной стороны…» (в пылу полемики не уточняя: в фигуральном или натуральном смысле?) «…с одной стороны невеста должна непременно во всём походить на покойную: чтобы Ивану Ивановичу было привычно, как мужу. А с другой стороны — сильно отли­чаться: дабы завлекать его как мужика».

Четверисты, пятисты, шестеристы и т.д., периодически затыкая уши, чтобы не слушать несомый отовсюду несусветный бред и никем не слушае­мые, пламенно убеждали (в основном, конечно, только самих себя) в том, что...что…что…

В общем, учитывая всеобщие разброд и шатание в умах, крайнее ожесточе­ние в сердцах, пылкость в стремлении сделать своё мнение всеобщим и крайнюю неприязнь и даже враждебность к чужому (а самое главное, пе­чальный опыт Отечества), — ситуация явно выходила из-под контроля и стремительно развивалась в сторону полномасштабной Гражданской внутри- и междво­ровой войны. Ускоренное учреждение продскладов в виде отмеченной по­дозрительной заготовки консервов впрок (дабы меньше встречаться с не­навистными соперницами в очередях), и всё более активное привлечение к разрешению спора сильно постаревших представителей некогда сильного пола — служили грозными симптомами скорых её родов. Пороховой погреб был полон и ждал только искры.

К счастью, её не последовало. Упредив самый негативный вариант развития событий, наиболее бойким бабулям, сконцентрировав свои лучшие силы (теперь в ожидании подхода Ивана Ивановича у подъезда всегда дежурила усиленная их команда — своего рода, как говорят англичане, «task force»[1]), удалось провести развед­ку боем. Преодолев первую линию оборону, состоявшую из ничего не зна­чащих стандартных приветствий, а затем и вторую (обмен комментариями к погоде), отваж­ные разведчицы смогли продвинуться дальше, в сторону надежно замаскиро­ванных редутов скрытых и томивших всех своей загадочностью пожеланий Ивана Ивановича, и произвели рекогносцировку на месте. Оператив­ная ситуация прояснилось далеко не полностью и консенсуса в постоянно действующей Ставке Верховных Свах (в беседке под вишней у третьего подъезда дома в глубине двора) достичь не удалось. Но анализ выявленно­го ответного нестройного огня — ещё более туманных отговорок Ивана Ивановича на не ме­нее туманные намёки разведчиц — произвёл, выражаясь учёным языком, некое обоб­щающее, не строгое по отдельным параметром и потому относительно примиряющее большинство — истинно компромиссное! — мнение о том, что нужно Жениху.

Дальше дело было за малым. Объявленный интерпеном (т.е. нефор­мальной организацией ПЕНсионеров, занимающейся широким кругом животре­пещущих вопросов) всегородской розыск незамедлительно (не чета хвалённому, но бюрократическому Интерполу!) увенчался успехом. И суду Ивана Ивановича одну, по мере выбраковки, за другой представили нес­колько зрелых вдов и старых дев.

Однако, ничего путного из этой не занесённой в анналы истории и протекавшей вне внимания широкой общественности, но будоражившей всю округу матримониальной летней кампании не вышло. А всё потому, что при разработке плана операции, генеральшами от сватовства был допущен стратегический просчёт: делая ставку на внешние данные потенциально суженной, мещански мыслящие бабульки совсем упустили из виду высокий моральный облик жениха, тому фактору, что для него содержание — безусловный примат над формой: внешность Иван Ивановичу глубоко индифферентна, главное — душев­ные качества индивидуума женского пола.

И одни, видные собой претендентки на право совместного с Иваном Ивановичем принятия участия в воссоздании первичной ячейки соцобщес­тва были отбракованы незамедлительно. Философа раздражало — вплоть до лёгкого подёргивания губ и с трудом удерживаемого вскипаемо­го внутри гнева — обилие и яркость употребляемой косметики: «бабьего ка­муфляжа», как он имел обыкновение необыкновенно изящно выражаться. А ещё больше — гордая стать (конечно, женская: чисто внешняя, лишь мнимо независимая, но всё-таки).

«Само собой разумеется, я, как того требует марксизм-ленинизм, цели­ком и полностью за равноправие женщин… и мужчин, — внутренне сверял Иван Иванович свою позицию с всесильным учением. — И моя бывшая половина могла бы, ничуть не кривя душою, подтвердить это. Она никогда не знала оскорбле­ний и притеснений, делала и говорила что, когда и сколько хотела. Да... и даже сколько хотела. Тем более что никогда у нас и малейших разногласий не было: на редкость достойные друг друга, жили мы воистину душа в душу... Нет, я не бурбон, не какой-то там ку­пец Дикой. Считать меня таковым, ни у кого нет никакого морального пра­ва. Никакого! Это — злостный поклёп или никому объективно не нужное самоуничижение! Но... Но это ведь была НАСТОЯЩАЯ жена, а не эта чужая жен­щина...» — доходя до этих слов, Иван Иванович, который, что греха таить, прекрасно сознавал цену своей «сталинской» квартиры в самом центре города и никогда не забывал, какие именно неизжитые ещё стороны быта подвигли его вспомнить о «свя­щенной необходимости воссоздания первоячейки советского социалистичес­кого общества», — всегда обрывал ход своих рассуждений, несомненно, доказывающих его правоту. Тем более что вдобавок ко всему классово чуткий нюх философа чувствовал — столь славно успокаивая и оправдывая! — исходящий от та­ких на вид столь привлекательных женщин дух чуждого его пролетарскому соз­нанию поклонения «золотому тельцу». Иван Иванович боялся (и не всегда, надо сказать, без оснований) оказаться не более чем объектом — нет, не высасывания: его не проймешь всякими этими женскими штучками: ласками, слёзами и т.д. — шальных денег от него не дождешься, но вымогательства падкой на тряпки, ленивой, жадной, самовлюблённой жены-собственницы.

Зато к другим кандидаткам — невзрачным, молчаливым и пугливым соз­даниям в юбке с первых минут знакомства демонстрировавшим привычку, способность и готовность браться за тряпку, за любую самую грязную работу по квартире, не по­лучая за это никакой награды хотя бы в виде элементарной благодарнос­ти и уважения, — Иван Иванович благоволил. Пытался, не зная как, смяг­чить стальной голос (у него как-то даже мелькнула крамольная мысль, что су­ровость — не всегда благо), шутить, даже делать комплименты...

Но выходили они почему-то на редкость неуклюжими — и производили эффект обратный: повергали приготовленную на заклание жертву в ещё большее смущение. Большинство женщин этого типа своим недалёким умом всё же угадывали, какая незавидная доля будет уготована им с этим богатым женишком и, изобретая самые разнообразные уважительные причины, прекращали знакомство. А философ, недо­вольный ускользанием из рук очередной жертвы — судя по всему, отлично­го и совсем необременительного нейтрализатора бытовых неудобств — был вынужден с удивлением отмечать, что наказ насквозь мракобесной Библии: «не метать перед свиньями бисер» — оказался на редкость актуальным, и верным. Его, учёного, парторга, личность неординарную и во всех отношениях почти что безупречную пошло и мещански попросту затаптывали в грязь. Воротят носом какие-то кухарки — не только и близко не достигшие его высот учёности, сознательности и преданности делу партии, но и неизвестно еще с каким моральным обликом!

Нашлись, правда, две более отчаянные, или скорее, безразлич­ные вдовы, согласные, как им казалось, на всё, лишь бы заиметь на ста­рости лет свой собственный угол. Однако чувство самосохра­нения не оставило и их, и оно шепнуло им, что не стоит торопиться бросаться с головой в омут. Бумага, конечно, всё стерпит, но женщине лишние не один, но вполне возможно и очень скоро сразу два взаимоисключающих штампа в графе «семейное по­ложение» совсем ни к чему: славы не добавят и личные акции на брачной бирже (а кто знает, что в будущем ещё ждёт?) не поднимут.

И эти женщины надумали настаивать на том, чтобы сходиться постепенно: «прити­раясь», привыкая, друг к другу. Разумеется, всё высокоморальное существо Ивана Ива­новича трепетало, возмущалось и восставало уже от одной только мысли незаконного телесно­го сожительства (бытовое он разумно допускал: зачем прописывать жену у себя, если у неё и так есть прописка?)... Но что оставалось делать? Была ли альтернатива? Жестокими обстоя­тельствами философ был загнан в угол. И, чувствуя крайнюю уязвимость и прямо-таки беззащитность своего положения, был вы­нужден допустить тактическую уступку в бытовом споре и пойти на поводу у недалёких, несоз­нательных, морально, как выяснилось, неустойчивых, но упрямых и, глав­ное, столь нужных и безотказных в работе служ... извиняюсь, женщин.

Первая притирка, однако, очень скоро кончилась полным крахом. Унизительней всего была оскорбительная, далеко выходящая за рамки при­личия и пристойности скандальная и громкая — прекрасно слышная соседям и неумолкав­шая в подъезде и даже во дворе — сцена прощания. С градом совершенно, конечно же, несправедливых попреков и морем пролитых слёз по поводу «бездушия и чёрствости какого свет не видывал зануды, сквалыги и кро­вопийцы», «коту под хвост» выброшенных времени и сил». «Да лучше бы я в карцере 15 суток полы драила, чем в этих сталинских одиночках!» — непристойно орала на всю округу убирающаяся восвояси полоумная.

Закалённая, но чуткая душа Ивана Ивановича была потрясена совершенно неожиданной, абсолютно неадекватной реак­цией. Вот какой чёрной неблагодарностью отплатила столь облагодетельствованная им, не пьющим, не курящим, не гулящим («ну, что, дуры набитые, вам ещё надо?»), особа женского пола, — ютившаяся ранее, как всем известно, в коммунальной квартире с общей кухней и ванной на 12 семей! Надо ли говорить, что удивлению и праведному возмущению отвергнутого жениха со свободной жилплощадью не было предела. Однако философ сделал правильные выводы, внёс необходимые коррективы и в течение всей следую­щей, уже несколько более продолжительной «притирки», неукоснительно следуя выбранной тактике, старался делать скидку на сла­бость и непредсказуемость женской натуры и выявленную им очевидную нес­пособность женщин к объективному анализу. И проявлял ещё больше прису­щих ему великодушия, не выходящих за разумные пределы щедрости, галан­тности, снисхождения к чужим недостаткам. Один раз даже, — презирая и стыдясь себя за потворство объективно не неизбежному, но известному по книгам советских и братских зарубежных авторов пристрастию «слабого пола» к такому эфемерному и абсолютно бесполезному с точки зрения ско­рейшего построения коммунизма предмету, как цветы, — купил, по случаю, букет роз. Заметно увядших, правда, но зато продававшихся по гораздо менее непомерной цене, чем остальные.

Но и на сей раз продемонстрированный Иваном Ивановичем весь ком­плекс высоких нравственных качеств, оказался — к его ещё большему, воистину несказанному удив­лению, — достойно неоценённым.

 И до глубины души оскорблённый философ, разорвал всякие деловые отношения с неоп­равдавшими его высокое доверие старыми «ведьмами» — так в отместку за нанесённые с их помощью оскорбления стал он презрительно называть своих соседок-старух. И долго ещё поражался себе: как он, опыт­ный зрелый мужчина и «остепенённый» учёный, мог доверить ка­ким-то безграмотным бабкам такое важное дело, как строительство фундамента социалистического общества? Что на него нашло, как он мог опуститься до такого? Однако, порицая себя за короткую дружбу с «ведьмами», не оставил надежду найти достой­ную замену своей, — как всё более явственно и мелочно-неприятно подтвер­ждалось, — так не по-товарищески рано покинувшей его бывшей верной со­ратнице.

Но теперь, наученный горьким опытом Иван Иванович полагался только на себя, — и был абсолютно уверен, что его выдающиеся заслуги, вкупе с присущими ему наглядными и неоспоримыми достоинствами, непременно обязаны быть оцененными и воз­награжденными. И рано или поздно, но он встретит то, что было ему так настоятельно необходимо и единственно приемлемо — ровню себе: во всех отношениях достойную женщину. И вновь создаст первичную ячейку — а заод­но избавится от множества пошлых, мещанских забот, столь отвлекаю­щих от его высокого предназначения: беззаветного участия, посредством наставления и воспитания молодёжи в духе всепобеждающего учения, в грандиоз­ной борьбе за построение светлого будущего — коммунизма.

…Годы шли, ровня ему, т.е. идеальная женщина на устремлённом в будущее пути никак не встречалась. Иван Иванович давно уже научился жарить яичницу, стирать, гладить, даже штопать на лампочке носки...

И продолжал гордо демонстрировать своё презрение к предрассудкам: садился на угол...

Любил это место Иван Иванович ещё и потому, что, сидя вдали от начальства, он недвусмысленно показывал свою всем известную независимость, лишний раз давал понять, что он — не лизоблюд и в своих поступках руководствуется только совестью. В то же время сидеть здесь было удобно: не надо вертеть головой в разные стороны — всё перед тобой, ничто не укроется от твоего зоркого взора, всё видно, слышно: кто, что сказал, как реагирует на происходящее… Почему левый угол, а не правый? Левый (от двери) говорил о его месте, как коммуниста, в общемировом политическом спектре, — но в тоже время он сидел по правую руку от столько уже лет безуспешно подсиживаемого им начальника...

 

© 2019, Геннадий Благодарный. Все права защищены. Использование только с согласия автора

 

 

[1] Отряд особого назначения (англ.)

Добавить комментарий

Запрещается использование нецензурных и хамских выражений, использование комментариев для рекламных целей.


Защитный код
Обновить

>